– Вырасту, выйду замуж и никогда не буду ругаться с мужем.
Когда я пошла в четвертый класс, семья наша состояла из мамы, которая была беременна, папы, меня и братишки Славика.
Повзрослев, я как-то спросила маму:
– Почему ты решила родить третьего ребенка?
– А в те годы налог за бездетность переставали брать только с рождением третьего, – объяснила мне мама.
Наша барачная комната становилась явно тесноватой для нашей семьи.
К этому времени, оставив наш барачный городок в покое, где-то в километре от него стали отстраивать новый центр города четырехэтажными домами с больше габаритными квартирами. Дома строили из белого камня, который добывали в каменном карьере, находящемся недалеко от города.
Мой папа, как и все барачные, стоял в очереди на получение квартиры. Он давно уже был первый, но квартиры, которые выделялись на их контору бурения, отдавали в обход очереди кому-то другому, более остронуждающемуся. Хотя папа был участником войны, но в те годы он, как и остальные, никакими льготами и почетом не пользовались. Может оттого, что тогда живых участников войны было еще слишком много.
Как правило, сдавали новые жилые дома к праздникам. Приближалась очередная годовщина Великой Октябрьской революции. По бараку пошли слухи, что на контору бурения выделили одну трехкомнатную квартиру. Папа зашел в профком, но, оказывается, нашелся опять кто-то еще более остронуждающийся. Домой папа вернулся вне себя от ярости:
– Фашисты, вот ведь какие фашисты!
Фашистами он называл всех мужчин-чиновников, а женщин-чиновниц – проститутками.
Кто такие «фашисты» я хорошо знала, а вот насчет «проституток», у меня понятий не было никаких, и я для себя решила, что это, наверное, жены фашистов. Неожиданно для папы мама собралась и сама пошла на приеме к директору, который выслушал ее и велел профкому организовать комиссию для проверки наших жилищных условий.
Была осень, в углу нашей комнаты горой лежали вилки капусты, закупленной на засолку. Посередине комнаты стоял стол, на котором капуста рубилась, а рядом кадушка, куда она, нарезанная, укладывалась.
Кроме меня и Славика в комнате были еще и две мои подружки, которые зашли поиграть. В бараке двери комнаты закрывались только на ночь или когда все куда-нибудь уходили. В остальное время двери были не заперты, и мы, дети, по очереди ходили играть то к одним в комнату, то к другим, так как на улице лили дожди, и во дворе барака была сплошная грязь.
Все наши жилищные условия находились в этой вот барачной комнате, которую и пришли проверять. Во главе комиссии была разнаряженная, пахнущая духами женщина, которая с порога начала возмущаться:
– Зачем ходить с жалобами к директору, вы же стоите первые в очереди, в следующий раз обязательно получите.
Но, увидев кучу детей, беременную маму, окинув взглядом комнату произнесла:
– Да, действительно тесновато у вас.
И перед Ноябрьскими праздниками мы переехали в новый белокаменный четырехэтажный дом, который находился прямо на центральной площади города.
Квартира была трехкомнатная на первом этаже, а папе в это время было уже почти сорок лет. Надо сказать, что переехав в новую квартиру, родители ссориться стали все реже, а потом их скандалы и вообще сошли на нет.
Разнаряженная женщина из профкома не обманывала, когда говорила, что в следующий раз обязательно получите квартиру.
Вниз от площади параллельно друг другу отстраивались новые улицы с новыми домами – «хрущобами», и вскоре все барачные жители были переселены в них, а затем и бараки были сломаны, а на их месте тоже появились панельные пятиэтажки, но вот большегабаритные дома больше не строились.
Недалеко от нашего дома была заложена и новая школа, к следующему учебному году ее должны были достроить, а я пока продолжала учиться в своей школе. Встречать меня после уроков не могли, дома был маленький братишка и грудная сестренка, но я была нетруслива и храбро добиралась сама, а до автобусной остановки меня провожали мои школьные подружки, которые в выходные приезжали иногда к нам в гости.
Я закончила четвертый класс, из деревни, как всегда, приехал за мной и Славиком дедушка и увез нас с собой на все лето. А осенью я пошла учиться уже в новую школу. Класс, в котором я оказалась, был очень хорошим. Классный руководитель, Раиса Матвеевна, преподавала русский язык и литературу. Когда она начала работать с нами, ей было тридцать лет, а когда выпускала нас после окончания десятого класса, ей было уже тридцать шесть, но личную жизнь она так и не устроила, зато много времени уделяла нам, своим ученикам.
Все было хорошо, но я становилась подростком, переходила из беззаботного детства в закомплексованное отрочество. Моя закомплексованность началась с того, что я влюбилась в одноклассника, который обладал всеми необходимыми качествами, чтобы влюблять в себя: учился плохо и умел хамить учителям. Признаться ему в своих чувствах я, конечно же, не решилась, не настолько я была уверенной в себе, в отличие от моей подружки Лили, которая считалась первой модницей в классе, а поэтому, влюбившись в мальчика из параллельного класса, написала ему письмо. Но, к сожалению, Лиля, как и все мы, не знала, что девочка-семиклассница намного взрослее своего ровесника, который, явно, не мог оценить ее чувств, но, тем не менее, он понял, что должен что-то предпринять. И когда мы с Лилей спускались по школьной лестнице, ее «возлюбленный» вместе с таким же другом-оболтусом со свистом пронесся по перилам мимо нас. В руке у него было Лилино письмо, а, поравнявшись с нами, он сорвал с Лили ее фетровую шляпку, нацепил себе на голову, и, оказавшись внизу и, продолжая сидеть на перилах, стал читать «любовное письмо» вслух, громко, демонстрируя при этом ужасную технику чтения… Перед ним прыгала Лиля, пытаясь дотянуться и до письма и до шляпки и кричала:
– Отдай, дурак!
Чем бы все это закончилось, неизвестно, но в этовремя мимо проходил «совет дружины», который отобрал и письмо, и шляпку и вернул Лиле, естественно, сконцентрировав внимание на шляпке, а не на письме. Очередная школьная стенгазета была «посвящена» лилиному избраннику. Карикатура изображала его на перилах в девчоночьей шляпке на голове, а внизу были стихи:
Шляпы с девочек срывает,
А учиться не желает,
Разве это пионер,
Всем ребятам пример!
Этот случай сделал меня еще менее решительной, и я молча «сохла» от любви все школьные годы. Да и как могло быть иначе, если мама моя, побывав на очередном родительском собрании, всегда возмущалась:
– Опять полсобрания Раиса Матвеевна говорила о вашем Касиянове, сплошные двойки, да и на уроках только и делает, что мешает всем.
В старших классах у Касиянова начался бурный роман с нашей же одноклассницей, а вскоре после окончания школы, они поженились. Так что подростковый период моей жизни был омрачен «неразделенной любовью» к моему однокласснику.
Глава 6
Еще когда я училась в начальных классах, жители поселка Красная Поляна стали потихоньку разъезжаться. Несколько семей перебрались в города, но большинство вернулись в соседнее село Сергунькино, откуда лет сорок тому назад и переехали. Дед тоже купил дом в Сергунькино, а свой пятистенник в Красной Поляне очень задешево продал бабушкиному племяннику Ваньке.
Ванька был сыном бабушкиной младшей сестры, которая вышла замуж против воли своих родителей за деревенского красавца Константина. Ваньке было лет пять, когда мама его умерла, не прошло и сорока дней со дня ее смерти, как Константин привел в дом свою любовницу, которая впоследствие стала его женой, родила ему двоих сыновей, которых очень любила, а к пасынку никаких чувств не испытывала и не особо заботилась о нем, да и Константину мало было дела до старшего сына, вот и проводил Ванька большую часть времени у тетки, то есть у моей бабушки. Бабушка с дедушкой хотели совсем забрать Ваньку к себе, но Константин воспротивился:
– При живом отце нечего ему жить с теткой.
Так и жил Ванька на два дома. Бабушка его подкармливала, стирала, и штопала его одежду, вязала носки и варежки, а дед на зиму валял ему валенки. Ванька вырос, выучился на тракториста, женился очень рано, взял девушку из многодетной семьи, которая тоже начала рожать ему детей чуть ли не каждый год.
К этому времени Константин скоропостижно умер, и самыми близкими для Ваньки были мои бабушка и дедушка, которые продолжали ему помогать.
Как-то так получилось, что дом, который купил дед в Сергунькино, находился рядом с маленьким Ванькиным домишкой. Пятистенник деда в Красной Поляне разобрали, перевезли, а затем уже снова собрали во дворе у Ваньки.
«У бедного ребята, у богатого телята». Детей у Ваньки уже было предостаточно, а вот скотина всегда была не ко двору. Ни одна корова в деревенском стаде не давала меньше молока, чем Ванькина. Зато бабушкина «ведерница» давала столько, что хватало и им самим и Ванькиным детям.
